Виртуальный методический комплекс./ Авт. и сост.: Санжаревский И.И. д. полит. н., проф Политическая наука: электрорнная хрестоматия./ Сост.: Санжаревский И.И. д. полит. н., проф.

Политическая система общества Политические партии и партийные систкмыПолитические партии в России

Нормы, санкции и правоотношенияПраво как институт политической системы

Политические институты и организации

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПАРТИИ, ПАРТИЙНЫЕ СИСТЕМЫ, ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ ДВИЖЕНИЯ

НАЗАД  Дюверже М. Политические партии 

Далее:  Однопартийность и демократия

 

Однопартийность фашистская и коммунистическая

 

Всякое описание единственной партии как таковой неизбежно остается абстрактным. И как только мы захотим хотя бы немного конкретизировать его, мы тотчас же сталкиваемся с фундаментальной противоположностью двух типов единственной партии – фашистского и коммунистического. Прежде всего это противоположность доктринального порядка, что выходит за рамки данной книги. Мы уже обращали внимание на то существенное различие, которое отделяет коммунистический оптимизм от фашистского пессимизма: коммунистическая философия – прямая наследница философии просветителей и веры в прогресс. Марксизм стремится доказать, что золотой век – век общества без классов, век конца эксплуатации человека человеком, век процветания и счастья – впереди. “А петь мы будем завтра”, – эта крылатая строка Габриэля Пери типична для коммунистов. Фашисты же вечно воспевали “вчера”, добрые старые времена; здесь всегда идет речь об утраченных традициях, о возвращении к иссякшим источникам: золотой век позади нас. Или, скорее, его вообще нет: фашизм обычно принимает если не откровенно консервативную и регрессистскую философию, то по крайней мере циклическую: завтра не будет лучше, чем вчера; человек всегда равен самому себе; история движется по замкнутой орбите – это символическое солнечное колесо, на котором изображена национал-социалистическая свастика.

Коммунисты возродили старую доктрину Руссо, несколько осовременив ее: человек рождается хорошим, но [c.328] капитализм его развращает, фашисты же полагают, что человек испорчен от природы: он рождается порочным, я лишь общество цивилизует его. Есть, разумеется, исключения: это гении, герои, святые – избранные, те, “кто свыше получил способность больше отдавать своим современникам”. фашизму свойственно одновременно и презрительное, и экзальтированное отношение к человеку: он презирает ординарного индивида и восхваляет сверхчеловека. Коммунизм же верит в обыкновенных людей. В своем первозданном виде он не содержит идеи сверхчеловека: ведь марксизм имел тенденцию сводить к минимуму значение активности субъекта в развитии истории. Но с тех пор многое изменилось: культ Ленина и Сталина – это обожествление фараона мертвого и фараона живого – в данном конкретном пункте сблизил его с фашизмом. И тем не менее он все же далек от врожденного пристрастия фашизма к “элитам”, “кадрам”, “вождям”: даже формируя с помощью партии новый правящий класс, он рассматривает его только как наиболее сознательную, преданную и просвещенную часть всего пролетариата в целом. В противоположность исповедующему аристократизм фашизму, он в основе своей остается доктриной эгалитаристской.

Следовало бы еще добавить, что только коммунизм представляет собой всеобъемлющую и монолитную философскую систему. Только он предлагает глобальное и непротиворечивое объяснение мира. Фашизм тоже стремится к такой цельности, но он ее не достиг. Вернее, он к ней пробивается, образно говоря, сквозь тьму и туман. Фашизму всегда недоставало той интеллектуальной оснащенности, которую коммунизм получил от Карла Маркса, и того движения мысли, которое создалось вокруг его доктрины. Будучи одновременно философией и логикой, методом и системой мысли, марксизм обладает тем интеллектуальным богатством, которого не хватает фашизму. Фантазии Розенберга о крови и почве путаны, темны и туманны; теории Муссолини о государстве, корпорациях и власти куцы и бессвязны. По существу, нет ни фашистской философии, ни фашистской доктрины: есть мифы, течения, притязания, достаточно разнородные и довольно плохо между собой связанные. Фашизм определенно утверждает примат иррационального и инстинктивного, тогда как коммунизм провозглашает верховенство разума и науки, [c.329] нередко принимая, кстати, форму сциентизма – со всей той ограниченностью, к которой способна привести подобная парадигма; но это уже извращения эпигонов: базовой доктрине свойственны совсем иное богатство и иная интеллектуальная мощь.

В социальном плане определение коммунистических партий как “орудия пролетариата для слома власти буржуазии” и фашистских партий как “инструмента буржуазных классов, для того чтобы сохранить власть и не дать ей попасть в руки пролетариата”, несколько абстрактны. Однако в основных чертах они соответствуют действительности. Партия коммунистов сломила в СССР не власть буржуазии, а скорее власть аристократии; она опирается не только на пролетариат, но и на крестьянство. Как бы то ни было, она сорвала попытку революции образца 1789 г., предпринятую конституционными демократами и Керенским; она ликвидировала “кулаков” и аграрную аристократию; она надолго обеспечила преобладание городского рабочего класса над гораздо более многочисленным крестьянством. В Италии и Германии фашизм в качестве главной цели имел сохранение власти за буржуазией: в обеих странах его субсидировал крупный капитал; в обеих странах он объединил средние слои, которые и составили его главную силу. Может быть, следовало бы различать “взятие власти” и “отправление власти”. Что касается первой фазы, вышеприведенные формулы почти точны: коммунизм формировал армию рабочего класса, чтобы опрокинуть буржуазное государство; фашизм агломерировал средние слои и буржуазию, чтобы такое ниспровержение предотвратить. Наличие влиятельной коммунистической партии является, таким образом, одним из основных факторов зарождения и развития фашизма. Во второй фазе, как утверждают, фашизм и коммунизм обнаруживали тенденцию к уподоблению друг другу: первый склоняется к тому, чтобы все больше и больше опираться на рабочий класс и ограничивать власть буржуазии; второй – создать новую привилегированную касту типа буржуазии. Не будучи совершенно ошибочной, эта точка зрения все же в чем-то не соответствует действительности. Что члены партии в СССР заметно отличаются от остальной массы граждан как своими обязанностями, так и своими особыми правами – это бесспорно. Но вряд ли можно на этом основании говорить о возрождении буржуазии, так как здесь нет ни [c.330] наследования привилегий, ни тех преимуществ, источником которых служат частная собственность и деньги. Партия возможно и составляет элиту, но элиту не буржуазную в социологическом смысле данного термина. Верно и то, что сегодня она более широко открыта для выходцев не из рабочих, чем в первые годы своей монополии: уставом 1939 г. установлен единый порядок рекомендации и длительность испытательного срока, он отменил привилегии пролетариата, что, конечно, не служит прямым доказательством обуржуазивания. С другой стороны, удельный вес рабочих в фашистских партиях, по-видимому, не особенно ощутимо вырос на протяжении всего срока их пребывания у власти. Поскольку прямой прием отменен, новые члены приходят исключительно через молодежные организации; но, как представляется, это не изменило сколько-нибудь серьезно соотношения социальных классов в партии. К тому же отсутствие документального материала не позволяет сделать каких-либо определенных выводов на этот счет.

Эти доктринальные и социальные различия слишком хорошо известны, чтобы на них задерживаться. Менее изученными остаются различия партийных структур, но они-то как раз очень важны. Общая структура обеих партий, разумеется, одна и та же: жесткая централизация и вертикальные связи. В то же время отметим, что в коммунистической партии официально приняты выборы как способ выдвижения руководителей, тогда как фашистские партии целиком основаны на принципе назначения. Но на практике указанное различие выглядит гораздо слабее, чем в теории. Это начинается с самих базовых элементов. Коммунистическая партия по-прежнему базируется на ячейках, фашистские партии – на вооруженных отрядах; но последние оказываются перед фактом неизбежного снижения их роли после взятия власти. По меньшей мере функции этих отрядов ограничиваются малопрестижной ролью вспомогательной полиции, а в конечном счете встает вопрос о необходимости их разоружения; данная тенденция усиливается страхом перед возможным формированием государства в государстве, способного свергнуть власть, которую эти военизированные формирования сами же и учредили. В Германии разоружение СА в основном прошло после 1934 г.: тренировочные сборы стали эпизодическими, штурмовики имели право появляться в униформе только в часы [c.331] занятии или во время торжественных церемонии и шествий. Милиция превращается в особого рода орудие аппарата; собственно же партийную работу, как и у коммунистов, ведут только секции и ячейки.

Самое заметное отличие структуры двух партий касается приема. После прихода к власти доступ в единственную партию фашистского типа практически открыт лишь для юношей из ее молодежных организаций. В итальянской фашистской партии до 1922 г. вступление было практически свободным; с 1922 по 1925 г. – строго контролируемым, а затем было полностью отменено и временно восстановлено лишь в честь десятой годовщины режима – но с драконовской фильтрацией. У национал-социалистов прямое рекрутирование было полностью прекращено начиная с 1 мая 1933 г. В Италии нужно было сначала в самом юном возрасте вступить в ряды баллил (с 8 до 14 лет), потом стать авангардистом (с 14 до 18 лет), а затем молодым фашистом (с 18 до 21 года) и лишь тогда, после принесения присяги в ходе торжественной церемонии “фашистская зарница”, получить партийный билет: все молодые люди одного и того же года рождения на манер призывников в один и тот же день вступали в ряды партии. В Германии члены Гитлерюгенд, достигшие 18 лет (для юношей) или 21 года (для девушек), могли быть приняты в партию при условии, что они принадлежали к организации в течение как минимум четырех лет без перерыва, “ревностным выполнением должностных обязанностей и безупречным поведением на службе и вне ее доказали свои национал-социалистские убеждения и национал-социалистский характер и внушают уверенность в том, что после вступления в партию станут ее достойными членами”. Как видим, прием отнюдь не был автоматическим, и его порядок довольно серьезно отличался от итальянской системы. Правда, и здесь существовала торжественная церемония с принесением присяги 9 ноября, в годовщину мюнхенского путча.

В СССР прием в партию регулировался совершенно другими правилами. Он всегда оставался открытым, независимо от членства в молодежных коммунистических организациях. Каждый, кто желает вступить в партию, должен представить поручительства трех членов партии со стажем не менее трех лет, которые рекомендуют его и работают с ним не менее года. Решение о приеме принимается первичной организацией и утверждается районной [c.332] или городской: присутствие поручителей на обсуждении обязательно. Если оно положительное, кандидат должен в течение года пройти предварительный испытательный срок, имеющий целью “усвоение программы, устава и тактики партии и позволяющий партийной организации проверить его личные качества”10. Во время испытательного срока он присутствует на всех партийных собраниях, но не голосует; он платит точно такие же взносы, как и члены партии. По истечении этого срока вновь предстоит процедура поручительства и рассмотрение в базовой организации: в случае благоприятного решения кандидат становится действительным членом партии. До 1939 г. условия приема были более суровыми и дискриминационными. Различалось четыре категории лиц: 1) рабочие промышленности (со стажем не менее пяти лет); 2) сельскохозяйственные и промышленные (стаж менее пяти лет), инженеры или техники, солдаты из рабочих или работников коллективных хозяйств; 3) члены коллективных хозяйств или кооперативов, учителя; 4) прочие служащие. Кандидаты первой категории должны были представить по три рекомендации от членов партии со стажем не менее пяти лет; кандидаты четвертой категории – пять рекомендаций от членов партии не менее чем с десятилетним стажем; продолжительность испытательного срока для первой категории устанавливалась в один год, для других – два года. Члены молодежной коммунистической организации почти не пользовались никакими особыми льготами, но рекомендация комитета районной молодежной коммунистической организации приравнивалась к рекомендации члена партии. Фактически значительная часть новых членов приходила из молодежной организации, но не большинство. В 1930–1934 гг., например, из 835.000 вступивших в партию11 только 375.000 пришли из молодежной коммунистической организации12. К тому же прием в этот период было довольно ограничен; с началом войны он значительно расширился.

Различия в приеме имеют принципиальное значение: поскольку партия преследует цель сформировать [c.333] элиту, способы ее отбора, безусловно, существенны. Фашистские партии относятся к закрытому типу: тот, кто не принадлежал к партии до победы, не имеет никаких шансов в нее войти. Лишь новые поколения после длительной предварительной подготовки могут туда проникнуть. Эти партии, следовательно, имеют тенденцию изолировать себя от нации, превратиться в окостенелую касту, владеющую своего рода коллективным наследством. Вступление здесь – результат настоящей дрессировки, которой подлежат дети или подростки, еще не осознающие действительных проблем и не способные вынести о них надлежащего суждения. В итальянской фашистской партии после семи лет отсутствия открытого приема эта изоляция стала настолько серьезной, что она должна была в 1933 г. на некоторое время восстановить его: в партию довольно резко влили свежую кровь (она почти удвоила свою численность). В русской коммунистической партии, напротив, характер касты исчезал: становится возможной регулярная циркуляция элит, установлен контакт с массой. Окончательная и жесткая линия не разделяет “быть и не быть ”, “партийных и беспартийных”. Любой гражданин может вступить в партию, если он того желает и заслуживает. Вступить в партию, конечно, нелегко, но это всегда остается возможным. Отметим, кстати, что условия приема были смягчены и упрощены в 1939 г. Если рекрутирование новых членов было весьма ограничено в 1934–1939 гг. (когда исключение даже превышало прием, поскольку численность партии за пять лет уменьшилась на 330 000), то в предшествующие годы оно было значительным (среднегодовое увеличение на 166 000 в 1924–1927 гг., на 245.000 – в 1927–1930, на 208.000 – в 1930–1934 гг.). Начиная с 1939 г. прием увеличивается, поскольку партия выросла на 923.000 в год в 1939–1940 гг., на 476.000 – в 1940–1941 и 734.000 – в 1941–1942 гг. (табл. 31). Эти цифры говорят о последовательной политике расширения элиты, прямо противоположной соответствующей практике фашистских режимов.

Различия в приеме дополняются различиями в исключении. Фашистские партии никогда не использовали регулярным образом систему “чисток”, играющую столь важную роль в коммунистических партиях. Сразу после захвата власти они осуществили несколько серьезных чисток с целью избавиться от сомнительных элементов, [c.334] особенно революционных. Так, в Италии 150.000 фашистов были исключены из партии в первый же год13; в 1925–1926 гг. новая волна отлучений привела к перетряске партии снизу доверху14. В Германии на нюрнбергском съезде в сентябре 1934 г. Гитлер объявил о строжайшей проверке членов партии; на съезде 1935 г. он заявил: “Наши кадры были подвергнуты суровому очищению”15 имея в виду “очищение”, последовавшее за событиями июня 1934 г. и жестокую расправу с оппозицией Рэма – Штрассера. Но такие эксцессы носят характер исключения. В русской же коммунистической партии чистки, напротив, приобретают регулярный и систематический характер. До 1939 г. они через определенные промежутки времени регулярно проводились по решению Центрального Комитета: все члены партии должны были тогда проходить через проверочные комиссии, которые подвергали строжайшему “просвечиванию” всю их деятельность. Во время чистки 1933 г. 17% членов были исключены, и 6,3% отсрочены (т.е. они остались кандидатами). В дальнейшем большие чистки почти всегда совпадали с пересмотром линии партии или с изменениями социальной структуры. Единственная русская партия, стало быть, представляла собой живой организм, клетки которого постоянно обновлялись. Фашистские партии, напротив, скорее напоминали неподвижные, мертвые механизмы. Страх перед чистками держит активистов в напряжении, постоянно пробуждает их активность; отсутствие же частых “перетрясок” погружает их в безмятежный сон: закрытая и застывшая, единственная фашистская партия начинает несколько походить на союз ветеранов революции, куда молодежь приходит поучиться на примере старших.

Но системы массовых чисток в СССР больше не существует. После регулярного проведения в период НЭПа (1921) они были отменены XVIII съездом партии, который изменил затем и устав партии. Резолюция, принятая съездом 20 марта 1939 г., содержит в этом отношении очень интересные уточнения. Читаем там, что коллективные чистки, необходимые сразу после НЭПа, когда [c.335] капиталистические элементы получили новую жизненную опору, не имеют больше оснований с тех пор, как эти элементы полностью устранены. Чистки главным образом критиковались за то, что индивидуальное обсуждение членов партии подменялось там массовым подходом, что не позволяло вынести должной оценки. Но реформа 1939 г. не отменила чисток, она лишь устранила их коллективный и регулярный характер. Отныне партия изгоняла из своих рядов тех, кто нарушал ее программу или установленные порядки, с помощью обычной процедуры индивидуального исключения. Новый устав вместе с тем расширял права членов партии и контроль за исключением. Если рассматривать эти меры вкупе со значительным облегчением вступления, также установленным реформой 1939 г., можно констатировать заметное смягчение структуры партии, что еще более определенно отдалило ее от единственных партий фашистского типа. Фактически русская коммунистическая партия, насчитывавшая меньше миллиона членов в 1930 г. и меньше двух с половиной – в 1939 г., объединяет сегодня более шести миллионов членов. Этот громадный рост является прямым следствием реформ 1939 г.; он свидетельствует о глубокой эволюции режима.

Данная эволюция выглядит тем более значительной, что, в отличие от фашистских режимов, в СССР партия занимает основополагающее место в системе государства. Теория и практика расходятся. В Германии, как и в Италии, в речах и официальных заявлениях непрестанно провозглашался приоритет Партии: национал-социалистические юристы умудрились даже создать целую доктрину взаимоотношений партии и государства, последним словом которой было подчинение второго первой. Конечно, и в этих странах партия отнюдь не была в загоне. Ее представители в качестве почетных экспертов входили во многие публичные организации как центрального, так и местного уровня. Используя принцип личной унии, вожди партии продвигались на руководящие государственные посты. И все-таки реально партия, по-видимому, не имела решающего влияния на политическую жизнь. Разумеется, нелегко сделать какие-либо точные заключения в этой области, где анализ особенно затруднителен. И тем не менее, роль коммунистической партии в России несомненно более велика, чем роль фашистской партии в Италии или [c.336] национал-социалистической – в Германии. В СССР партия, быть может, занимает более скромное место в доктринах и всякого рода церемониалах; но в политическом руководстве государством роль ее, бесспорно, более велика. Если не всегда легко определить в каждый данный момент степень этого влияния, то общий смысл его эволюции предельно ясен: в России влияние партии непрестанно возрастало; в Германии и Италии оно непрестанно падало. В 1933 г. корреспондент газеты Temps в Риме П.Жентизон констатировал: “В последнее время в известных кругах обнаруживалась тенденция рассматривать партию в качестве негативного элемента, некоего мертвого груза в политической жизни”16. И далее описывались усилия, направленные на то, чтобы “придать партии новое достоинство”17, что будет достигнуто путем временного восстановления открытого приема. Но в 1937 г. он вынужден был признать, что эти усилия ни к чему не привели и что “отныне установлено превосходство государства над партией. Партия поглощена государством”18.

И действительно, упадок фашистской партии начался сразу после захвата власти. Причиной тому – целый ряд чисток, избавивших ее от наиболее динамичных и революционных элементов; прогрессирующий процесс замещения старых, особо преданных руководителей новыми – выходцами из молодежных организаций; разоружение милиции и “штурмовых команд”. Ход развития Германии идентичен: партия еще переживает эйфорию после взятия власти, а газеты уже 10 июля 1933 г. публикуют правительственное сообщение, возвещающее “завершение немецкой революции”; в нем подчеркивалось: “Организации и объединения партии не присваивают себе правительственных функций… Любой ценой всюду обеспечивается авторитет государства”. В обеих странах законы официально освящали монополию партии, в то же самое время подчиняя ее государству. В обеих странах партия постепенно утрачивает свое влияние в пользу армии. В Италии милиция с 1924 г. была укомплектована офицерами; начиная с 1935 г. она под началом армейского руководства обеспечивала военную [c.337] подготовку; постепенно она утрачивала свое значение в качестве вспомогательной полиции в пользу карабинеров, находившихся под командованием генерала регулярной армии. Сама “Giornale d'Italia” писала в 1934: “Поводе фашизма армия становится новой аристократией нации”. В Германии эта метаморфоза носила еще более стремительный и откровенный характер: репрессии 1934 г., покончившие с автономией СА, вероятнее всего, были предприняты под влиянием Генерального штаба. Денонсация ограничительных военных статей Версальского договора начиная с 1935 г. увеличивает мощь армии; трудовая повинность становится формой военной подготовки, она выводится из-под контроля партии и переходит под руководство армии; указ от 17 января 1936 г. официально возлагает на рейхсвер поддержание порядка “в случае политических волнений”; начиная с 1935 г. армия играет ведущую роль и на съездах партии в Нюрнберге. Реформа оперативного командования в 1938 г. имеет своим следствием не восстановление превосходства партии, а подавление слабых попыток Генерального штаба отстоять свою независимость по отношению к правительству.

Это различие в развитии связано с принципиальным различием двух концепций роли единственной партии в государстве. В СССР партия – инструмент преобразований. Ее основная задача состоит в том, чтобы заставить русский народ осознать необходимость коренных экономических преобразований, социальных и технических перемен после революции: изменения характера собственности, создания тяжелой индустрии, переоснащения деревни, изменения способов обработки земли, перемещения индустриальных центров на восток государства, etc. Чтобы добиться намеченных реформ путем убеждения, без обращения к силе (что было необходимостью в момент “ликвидации кулака” в деревне), партия должна была победить природную пассивность масс, их глубокий консерватизм. Она должна была преодолеть склонность своих собственных членов к инертности и консерватизму: ведь любая общность естественно тяготеет к состоянию покоя. Она должна была победить тот самый закон деградации социальной энергии, на который мы уже не раз обращали внимание. Партия – это инструмент настоящей “перманентной революции”: она прилагает постоянные усилия, чтобы не дать режиму [c.338] впасть в состояние застоя. Механизм отбора в партию, ее внутренняя структура, ее чистки, ее непрерывно возобновляющаяся “самокритика” – все это имеет целью воспрепятствовать склерозу в ее собственных рядах, поскольку она сама должна препятствовать склерозированию режима.

Фашистские партии официально играют ту же самую роль. Но практически дело обстоит прямо противоположным образом. На этапе завоевания власти фашизм охотно эксплуатирует революционную и даже “левацкую” фразеологию; но стоит ему обосноваться у власти, как все меняется: он вынужден занять глубоко консервативную позицию. Конечно, он проявляет немалую активность, реформируя детали, но не затрагивает ни экономической, ни социальной структуры существующего строя. Будучи инструментом буржуазных и средних классов, назначение которого – предотвратить господство рабочего класса, фашизм защищает главные основы могущества двух первых. Такое превращение из революционеров в консерваторов после взятия власти объясняется чистками, следующими за этим событием и обрекающими партию на спячку. В Италии, как и в Германии, милиционеры сразу после победы требовали от своего правительства реформ, за которые они сражались. И в той, и в другой стране члены партии открыто говорили о “второй революции”. “Мы совершили революцию; мы готовы, если это необходимо, снова начать ее”, – пишет “Popolo di Lombardia” 13 января 1933 г. В Германии в середине 1933 г. участники собраний СА настаивают на социалистической части нацистской программы; на собрании руководителей милиции в Бад-Рейхенхалле (Бавария) 1 июля Гитлер вынужден был жестко заявить: “Я всеми силами буду противостоять мутной революционной волне”. После победы нацистские руководители оказались зажаты между революционными устремлениями своего воинства, которые они сами подогревали, чтобы достичь власти, и консервативными настроениями крупной, средней и мелкой буржуазии, составлявшей основную опору их власти. Они лавировали, стараясь прежде всего сдержать динамизм партии, чтобы он, выйдя из берегов, не затопил их, снова допуская затем некоторое его усиление, чтобы, напротив, не оказаться оттесненными самыми реакционными элементами. Таким образом, единственная нацистская партия [c.339] служит в основном стабилизации устойчивости режима, что требует от нее самой и ограничения собственной роли.

Быть может, именно эти различия в концепциях двух единственных партий и объеме их внутренних социальных задач и объясняют различную направленность коммунистического и фашистского режимов. Тоталитарная структура систем равным образом обязывает их поддерживать известное внутреннее напряжение: нужно, чтобы граждане жили в атмосфере непрерывного энтузиазма – это поддерживает веру и оправдывает ограничение свободы. В коммунистическом режиме такое давление ориентировано скорее вовнутрь; активность партии имеет революционную природу. Речь идет о строительстве социализма, росте производительности, модернизации деревни, перевыполнении показателей Плана. У фашистского режима эта активность, напротив, обращена вовне: природа ее – империалистская и милитаристская. Отнюдь не случайность, что эволюция фашизма привела к возвеличиванию роли армии, прославлению войны и притязаниям на жизненное пространство: такова сущность самого режима. Задаваясь вопросом о том, в какой мере в СССР коммунистический характер развития доминирует над русским национализмом, можно питать определенные надежды на мирное будущее. Однако при этом нельзя пренебрегать двумя факторами: прежде всего сам коммунизм провозглашает себя интернациональной доктриной, полная и окончательная победа которой невозможна в одной стране, но лишь в мировом масштабе. И далее: революция – какой бы глубокой и радикальной она ни была – неизбежно однажды закончится, а вместе с тем угаснет и внутренний динамизм. И тогда…? Но как бы там ни было, в данный момент и, очевидно, еще довольно долго одни внутренние цели способны, по-видимому, поддерживать тот уровень напряжения, который необходим для прочности режима: империализм и милитаризм отнюдь не выступают – во всяком случае в данный момент – естественным и неизбежным следствием данной политической структуры. Миролюбие не является органической чертой единственной партии коммунистического типа, но в какие-то периоды времени она автоматически может выступать именно с этих позиций. Для единственной же партии фашистского типа это исключено. [c.340]

 

НАЗАД   ОГЛАВЛЕНИЕ  Далее:  Однопартийность и демократия

____________________________________________

10 Ст. 13 Устава партии 1939 г.
Вернуться к тексту

11 Согласно Towster J. Political Power in the U.S.S.R. P.344.
Вернуться к тексту

12 Согласно l'Encyclopedie francaise. Tome 10: L'Etat moderne. P. 82.
Вернуться к тексту

13 Заявление Муссолини Эмилю Людвигу. Цит. по: I.udvig. Entretien avec Mussolini. Trad. franc. P., 1932.
Вернуться к тексту

14 Mussolini. Цит. no: Kurella. Mussolini ohne Maske, 1931.
Вернуться к тексту

15 Le Temps, 1935, 12 sept.
Вернуться к тексту

16 Le Temps. 1933, 22 dec.
Вернуться к тексту

17 Ibid.
Вернуться к тексту

18 Ibid. 1937, 11 janv.
Вернуться к тексту